На такой вопрос Тамара Афанасьевна внятно ответить не могла. Сын был обычным студентом и про сферу своих оригинальных интересов подробно не рассказывал.

— Тогда пусть он сначала зайдет ко мне, — предложила Людмила Витальевна. — Я поговорю с ним поподробней, чтобы потом не случилось накладок. А то или он будет недоволен, или работодатель. Я так часто попадала в дурацкое положение, что уже зареклась кого-либо рекомендовать. Обязательно одна из сторон потом окажется недовольной. Но, будь спокойна, твоего парня в беде не оставим. Разве мы своих сдаем?!

— Куда ему подойти? В банк?

— Нет, это слишком уж откровенно. Обычно мои визитеры на виду, а зачем сотрудникам знать, что я кому-то протежирую. Пусть заедет ко мне домой. Вдобавок на работе у меня такая свистопляска — и не поговоришь толком.

Назавтра, около восьми вечера, двадцатидвухлетний Дмитрий Саврасов с пышным букетом цветов в не менее пышной упаковке из целлофана и гофрированной бумаги входил в подъезд элитного дома, приютившегося в одном из замоскворецких переулков. Одет Дмитрий был в добротный светлый костюм, идеально облегавший его крупную, склонную к полноте фигуру. Очки в модной оправе придавали курносому лицу благородное выражение, которое дополнялось безупречной — волосок к волоску — прической. Светлые волосы были расчесаны на пробор и зафиксированы пеной, имеющей запах дорогого парфюма.

— Ишь какой ты вымахал! — протянула Людмила Витальевна, распахивая перед ним дверь. — Давненько я тебя не видела.

Давненько — это означало почти четыре года, с тех пор как Тамара Афанасьевна перестала отмечать свои дни рождения. Она считала, что после сорока женщине уже нечем хвастаться, то есть, по ее словам, едем с ярмарки. Раньше направлялись на ярмарку, а теперь — возвращаемся с ярмарки. До сорока Преснякова регулярно отмечала свои дни рождения. Это были подлинные праздники, на которые собирался немногочисленный близкий круг друзей, в основном институтских, с которыми училась в одной группе.